Мой отец Александр Григорьевич не любил говорить про войну, хотя и прошел ее всю, от Минска до Берлина. Когда его приглашали в школу перед 9-м мая, он неохотно доставал свой парадный пиджак, густо увешанный орденами и медалями и от того неподъемный, послушно приходил и терпеливо выстаивал, вместе с другими ветеранами, торжественную линейку. Если просили выступить, говорил, скорее всего, какие-то правильные слова… Это потом, намного позже, появились фейковые ветераны, которым в 45-м было лет десять, так вот они охотно и с профессиональным пафосом выступали везде, где можно. Как стойко оборонялись, как геройски гнали врага… А отец, как и любой фронтовик, уцелевший в жуткой бойне и сохранивший рассудок, просто физически не мог смаковать эту тему. Трофеев с войны он, кстати, тоже не привез. Помню его кожаную планшетку с большим темно-желтым целлулоидным карманом для карт, и пустую кобуру, которую я иногда тайком выносил из дому похвастаться перед мальчишками во дворе…
Кстати, мало кто знает, что 9 мая начали отмечать только в 1965-м году, уже при Брежневе. Через двадцать лет после победы. Партия и правительство подарили советскому народу два выходных дня, военные парады в столицах союзных республик, и грандиозные салюты. Но очереди на квартиры для тех же ветеранов не отменили, правда, сделали льготными. Что на практике сулило радужную перспективу въехать в заветную хрущевку не через двадцать, а всего лишь через какие-то десять-двенадцать лет. А ветеранам уже тогда было в среднем за пятьдесят.
Да, не любил папа вспоминать про войну. Кроме одного эпизода, о котором он рассказывал неоднократно и с удовольствием. Дело было в мае 45-го, в Германии. Немцы уже капитулировали, и часть, в которой служил мой отец, была расквартирована в пригороде Берлина. Отцу с товарищами досталась вилла зубного врача. Владелец отсутствовал – то ли бежал, то ли погиб. Вилла, стерильно-белая снаружи и внутри, находилась на берегу озера, и каждое утро папа вставал раньше всех, чтобы успеть искупаться и выйти к завтраку чистым и свежим. Уже одно это было, как вы понимаете, райским, ни с чем несравнимым наслаждением.
А еще папа с товарищами не могли надивиться на причудливые устройства, обнаруженные на огромной кухне. Представляю, как они сообща пытались определить назначение очередного кухонного аппарата, и не могли… Сравнивать-то было не с чем. И вот двадцать лет спустя папа рассказывал мне про те далекие дивные дни так, как будто это было самым ярким событием на его войне… Как же оно его тогда поразило, думаю я теперь, как прочно впечаталось в память. Из всех военных впечатлений – месяц на вилле немецкого дантиста в стране только-что разгромленного врага.
А может, все дело в том, что в наступившей тогда, в мае 45-го, тишине отец вдруг осознал, что он выжил, что ему всего двадцать четыре года, теперь можно жить и радоваться простым мирным вещам. Через девять лет папа встретил маму, и еще через год родился я.
VAABUS 