…Толпа восхищенно наблюдала за виртуозной работой палача. Каждую казнь он превращал в показательное выступление, в убедительную демонстрацию своего мастерства, которое он знал и любил. Как и отец его, и дед.
Городской палач, – а дело было в Париже, в году примерно 1865-м, – полностью контролировал ситуацию и на эшафоте, и вокруг него. Казнимой в этот день женщине он сделал тонкий комплимент касательно цвета ее глаз, помог правильно расположиться перед плахой и сразу же, не давая жертве выйти из транса, быстро и точно произвел отсечение. Голова скатилась с плахи вперед, перевернулась два раза и осталась лежать, уставившись на зрителей остывающими глазами.
Просвещенные парижане восторженно взревели. Именно ради этой сцены многие из них приперлись сюда чуть ли не затемно, чтобы оказаться в первых рядах и не пропустить ни одной детали, ни одного звука. Особенно сегодня, когда в программе было заявлено обезглавливание, а не обычное повешение. Все-таки на дворе вторая половина 19-го века, и головы рубили все реже и реже.
Палач обвел беснующихся фанатов цепким взглядом и сразу же заметил господина, который судорожно протискивался сквозь толпу, стремясь поскорее покинуть площадь. Иностранец, снисходительно подумал палач, и не ошибся. Правда, он так и не узнал, что смотрел в спину русскому писателю, редактору, издателю и полиглоту Петру Дмитриевичу Боборыкину (1836-1921). Вспоминая о той казни в Париже, Боборыкин позже напишет: “Кто живал в Париже подолгу, как я, тот знает, что это было за отвращение: публичные казни, происходившие около тюрьмы La Coquette. Гаже, гнуснее этого нельзя было ничего и вообразить! Тысячи народа, от светских виверов и первоклассных кокеток до отребья – сутенеров, уличных потаскушек, воров и беглых каторжников проводили всю ночь в окрестных кабачках, пьянствовали, пели похабные песни и с рассветом устремлялись к кордону солдат, окружавшему площадку, где высились виселицы. Издали нельзя было хорошенько видеть, но вся эта масса чувствовала себя в восхищении только от того, что она “была на казни”, так лихо и весело провела ночь в ожидании такого пленительного зрелища…”
Так вот, как литератор Петр Дмитриевич оставил после себя произведений больше, чем Толстой и Чехов, вместе взятые: 18 больших романов, 19 пьес, огромное количество очерков, статей, эссе. И что, кто знает классика русской литературы Боборыкина? Правильно, никто. Потому что не только классиком, но и просто хорошим литератором Боборыкина назвать нельзя, и никакого парадокса здесь нет.
Прекрасно образованный, говорящий на семи языках, Петр Дмитриевич отличался аналитическим складом ума, наблюдательностью и цепкой памятью. Вот только как писатель он ужасен, абсолютно неталантлив, и читать его невозможно. Так почему я о нем так долго рассказываю? Да потому, что редактор, книгоиздатель, и на старости лет почетный академик Петр Дмитриевич Боборыкин 150 лет назад придумал понятие “интеллигенция” – так, как его трактует мое поколение. Слово это на иностранные языки не переводится, а транслитерируется: intelligentsia. Как, например, samovar или sputnik.
Примерно с 1864 года журналист Боборыкин стал употреблять в своих статьях слово “интеллигенция”. Он заимствовал этот термин из немецкой публицистики, но придал ему новый, особый смысл: определение интеллигенции как совокупности представителей “высокой умственной и этической культуры”, а не просто работников умственного труда. По его мнению, российская интеллигенция – это особый морально-этический феномен. К интеллигенции в этом понимании относятся представители разных профессиональных групп, различных политических убеждений, но имеющие общую духовно-нравственную основу.
Отец русской интеллигенции Боборыкин прожил долгую, непростую, полную разочарований и невзгод жизнь. Его не любили ни читатели, ни критики, ни крикливые либералы. И, наверное, было за что. В Париже, например, Боборыкин прославился тем, что посоветовал Эмилю Золя побольше читать…
После той парижской казни Петр Дмитриевич вернулся в Россию, стал заметным театральным критиком. Все больше убеждался в разрушительной природе демократического движения в России, и на каком-то этапе оставаться на родине он уже не мог – в силу психологической несовместимости. В самом начале 20-го века окончательно перебрался в Европу. Отличался безупречными манерами и исключительной порядочностью, поэтому его называли рыцарем русской общественности. К концу жизни ослеп. Умер нищим в 1921 году в швейцарском городе Лугано.
VAABUS 